Когда в 1975 году Жан Маре, шестидесяти двух лет, выпустил мемуары «Истории моей жизни», читатели открыли книгу, ожидая прочесть про Кокто, про «Красавицу и Чудовище», про военный грузовик и Фантомаса. Всё это там, конечно, было. Но самой пронзительной частью оказалась не глава о любви и не глава о славе. Самой пронзительной частью оказалась глава о маме.
«Героиня романа» — так он её назвал. И добавил: романа, который он не выбрал бы себе сам, но без которого его, Жана Маре, не было бы вовсе.
Эта женщина — Алина Мари Луиза Анриетта Вассор, в замужестве Виллен-Маре — родилась в 1887 году в Эльзасе, прожила восемьдесят шесть лет и унесла с собой столько секретов, что её сын ещё в семидесятые годы, описывая её, разводил руками: «Я, кажется, так и не узнал её до конца». Но кое-что он всё же узнал. И именно об этом — наш сегодняшний разговор.
Девочка вместо мальчика
Чтобы понять Алину, надо начать не с её странностей, а с её горя.
В 1906 году девятнадцатилетняя Алина Вассор вышла замуж за тридцатилетнего ветеринара Альфреда Виллен-Маре. Они поселились в Шербуре, портовом городе на берегу Ла-Манша, и через несколько лет у них родилась дочка — Мадлен. Девочка, голубоглазая красавица, мамина радость. В два года она умерла.
Это была катастрофа, после которой Алина так и не оправилась полностью. Когда в декабре 1913 года она снова забеременела и родила — оказалось, что мальчик. Жан-Альфред. Здоровый, крупный, со светлыми волосами. Не та, кого она ждала.
Биографы аккуратно пишут: «Алина была разочарована». Это деликатная формулировка для куда более жёсткой реальности. По свидетельству самого Маре, мать первые шесть-семь лет его жизни растила его как девочку. Длинные локоны до плеч. Платьица. Куклы вместо солдатиков. Бантики. Она словно пыталась вернуть себе Мадлен, и маленький Жан был, в её сознании, её бесконечно растянувшейся попыткой. Он был — ею, потерянной.
Что это с ним сделало — отдельный большой разговор, и сам Маре в книге пишет об этом без обиды, но и без розового тумана: «Меня одевали как девочку. Я не знал, что бывает иначе. Меня называли „моя крошка“. Я считал это нормой». Перелом случился где-то к семи годам, когда мать наконец отпустила и начала видеть в нём мальчика. Длинные волосы остригли. Платья сняли. Но что-то — нежность, мягкость, способность плакать, удивительная для актёра-героя пластика лица, в которой женское и мужское всегда соседствовали — осталось с ним на всю жизнь. И сделало его, в конечном счёте, тем единственным Жаном Маре, которого помнят.
Мама исчезает
Если бы дело было только в платьях, это была бы просто грустная история о травмированной матери и невольно травмированном ребёнке. Но дальше всё становится сложнее.
Когда Жану было четыре года, Алина приняла решение — уехать. Бросила мужа, забрала двоих сыновей (у Жана был старший брат Анри) и переехала в Париж. Альфреда Виллен-Маре — официального отца — Жан больше не увидит почти сорок лет. До самой зрелости он не знал даже, как тот выглядит.
В Париже Алина устроила быт по своему вкусу — снимала квартиры в приличных районах, держала дом, одевалась дорого. Откуда брались деньги — мальчик не задумывался. Дети о таком обычно не задумываются. Но один странный ритм он замечал с самого начала: мама время от времени куда-то исчезала.
То на неделю. То на месяц. Иногда надолго. Ему говорили: «Мама уехала в санаторий». «Мама поехала к родственникам в Эльзас». «Мама в отъезде». Маленький Жан скучал и писал ей длинные письма — но адрес на конвертах писала не он сам и не он диктовал: всегда тётя или кто-нибудь из взрослых. Ему говорили: «Так положено, ты ещё маленький». Он верил. Какие могут быть вопросы — мама же вернётся.
Она возвращалась. Иногда худая, иногда осунувшаяся. Иногда — нагруженная подарками. Жизнь продолжалась.
И только в восемнадцать лет — взрослый молодой мужчина, уже мечтающий стать актёром — Жан узнал, что мама ездила вовсе не к родственникам. Что «санаторий» — это была тюрьма. И что мама — профессиональная воровка.
Кто такая Алина
Не клептоманка, как иногда пишут, чтобы смягчить. Клептоманка крадёт от психического расстройства — мелочи, без выгоды. Алина крала по-крупному и по-расчёту. Магазины. Гостиничные номера. Иногда у знакомых. Она была изящна, прекрасно одета, всегда вызывала доверие — и обладала тем особым даром, которым обладают великие воры: умением быть в нужном месте в нужную секунду и уходить, не привлекая внимания.
Её несколько раз ловили. Несколько раз сажали. По разным оценкам, в общей сложности она провела за решёткой от нескольких месяцев до нескольких лет (точная цифра неизвестна — Маре в мемуарах деликатно её не называет, видимо, чтобы не превращать жизнь матери в полицейскую сводку). В перерывах между отсидками она возвращалась к сыновьям, целовала их, дарила им подарки и продолжала жить так, как считала нужным.
Жан, узнав правду, сначала, по его собственному признанию, был «оглушён». А потом — простил. И не просто простил, а сделал то, что почти никто из детей таких родителей не делает: полюбил её ещё сильнее.
В его мемуарах есть удивительные страницы о том, как он, уже взрослый, навещал её, давно жившую отдельно, привозил подарки, выслушивал её бесконечные истории — и любовался ею. «Она была свободна, — пишет он. — Свободнее всех людей, которых я знал. Она не подчинялась ни морали, ни приличиям, ни закону. Она подчинялась только себе. Это было ужасно — и это было прекрасно».
Это, в конце концов, та самая Алина, которая, когда юный Жан мечтал стать актёром, а все вокруг (включая две драматические школы) ему отказывали, говорила одну и ту же фразу: «Они ошибаются. Ты — будешь». Без аргументов. Без условий. Просто потому, что он — её сын. И эта непоколебимая, не считавшаяся ни с какими доказательствами материнская вера и стала тем фундаментом, на котором выстроилась вся его жизнь.
Второе дно
Но и это ещё не вся история. Потому что у мадам Алины был ещё один секрет — последний, самый интимный, который она открыла сыну уже под конец своей жизни.
Когда Жан стал взрослым и знаменитым, она однажды позвала его и сказала, что должна ему кое-что сообщить. И сообщила: Альфред Виллен-Маре, тот самый шербурский ветеринар, которого Жан считал отцом и которого не видел сорок лет, — не его отец.
Настоящим отцом, по её признанию, был некий Эжен Удайль — мужчина, которого Жан всю жизнь знал как «дядю Эжена» и своего крёстного. Тихий, добрый человек, всегда появлявшийся на семейных собраниях, всегда дарившийся ему подарки на дни рождения, всегда сидевший где-то на втором плане. Он был, оказывается, не дядей и не крёстным. Он был — отцом.
Маре принял эту новость, как принял когда-то историю с тюрьмами: без сцены, без скандала, с тихим изумлением перед сложностью жизни своей матери. В мемуарах он не уточняет, когда именно мать ему это сказала и какой была её мотивация. Можно догадываться: к тому моменту Алина была уже немолода, и, видимо, ей хотелось перед уходом расставить хотя бы для одного человека всё по своим местам.
Финал
Алина Вассор-Виллен-Маре умерла в 1973 году, в возрасте восьмидесяти шести лет. Жан был с ней до конца. Через два года вышла его книга, в которой он описал её — впервые публично — без приукрашиваний, но и без обвинений. С нежностью человека, который, кажется, понял про любовь к матери что-то такое, чего большинство людей понять не успевают.
«Я знаю, — писал он, — что у меня была странная мать. Я знаю, что многое из того, что она делала, было невозможно ни оправдать, ни одобрить. Но я знаю и другое: она никогда, ни одной минуты, не сомневалась во мне. А я — не сомневаюсь в ней. Этого, наверное, достаточно».
Что было важно понять
История мадам Алины — это история о том, что человек, выросший в очень странных, очень несовершенных, временами почти карикатурных в своей неправильности обстоятельствах, может всё равно вырасти добрым, нежным, верным человеком. Если есть, конечно, любовь. Даже такая — кривая, секретная, прерывающаяся тюремными отлучками, наряжающая сына в платья, не желающая сначала его принимать таким, какой он есть. Но любовь.
Жан Маре всю жизнь был знаменит тем, что снимался у Кокто, прыгал с лошади в фильмах плаща и шпаги и под маской Фантомаса хулиганил так, что милиция СССР боролась с подражателями. Но то, что он умел делать лучше всего, — он умел любить. Без оговорок, без условий, без счетов. Как умеют только те, кого однажды очень странно любили в детстве, — и кто решил, что это, в общем-то, тоже считается за любовь.
Маму он простил. Кокто — не предал. Своей второй жене (короткой и неудачной) — не отомстил. Сыну Сержу — открыл двери, хотя сначала сомневался в отцовстве. Зрителям — отдал ровно всё, до последней капли.
«Героиня романа», — написал он о маме. И, надо отдать ей должное, она этого заслуживала. Хотя бы потому, что её романа без её сына никто бы никогда не прочитал. И, в каком-то смысле, она это понимала всю жизнь. Все восемьдесят шесть лет — понимала.
Поэтому и верила в него.
Поэтому и победила.