Утро начинается с того, что, учуяв вялое пробуждение мизинца на вашей левой ноге, некто лохматый и нахрапистый вспрыгивает на постель и доброжелательно, но твердо утверждается передними лапами на вашей груди. Вы, конечно, вольны зажмурить глаза, не дышать, не двигаться – словом, прибегнуть ко всем этим дешевым трюкам – все напрасно: пробил час, а именно шесть склянок, когда спать дальше вам просто не позволят: будут лезть мокрым носом в ваше лицо, старательно его облизывая и норовя целовать – тьфу! – прямо в губы.
Можно еще потянуть время, умиротворяя этого типа почесыванием брюха, – он разваливается рядом, милостиво подставляя телеса для ласк, но как только ваша засыпающая рука вяло откинется, требовательной лапой он призовет вас к порядку. Так что дешевле уж не тянуть, а сразу выйти на прогулку.
И вы поднимаетесь и лезете в джинсы, путаясь в штанинах, с трудом разлепляя глаза и не попадая ногой в кроссовки, тем более что один кроссовок (одну кроссовку?) этот негодяй куда-то уволок и яростно треплет, рыча и скалясь в экстазе.
А на улице вообще-то дождь, туман, хмарь и морось. Ваш ржавый позвоночник отказывается держать спину, ноги деревянные, руки ватные, глаза не открываются. Вы и так старый больной человек, а эта собачья сволочь еще цинично насмехается, продлевая удовольствие ожидания прогулки. Скачет по комнатам с одной из двух своих меховых бл*дей в зубах и азартно ее мутузит. Уже стоя перед дверью в куртке, вы призывно позвякиваете ошейником и поводком.
– Так ты не идешь гулять, сволочь собачья, паскудник, проходимец, холера лохматая?! Вот я сама ухожу, все, до свиданья, я пошла!
Этот трюк безотказен. При щелчке проворачиваемого в замке ключа мой пес немедленно бросает возлюбленную валяться где попало и мчится ко мне – подставлять шею под ненавистный ошейник.
Он сволакивает меня с четвертого этажа, и вот уже мы несемся над обрывом, он – хрипя и натягивая поводок, я – поминая страшную казнь колесованием, несемся вдоль каких-то кустов и гнущихся под ветром сосен, мимо смотровой площадки, домов, заборов… Мчатся тучи, вьются тучи, дождь припускает уже в полную свою волю, и я ругаюсь вслух и вслух же – благо никого вокруг нет – спрашиваю себя: за что мне это ежеутреннее наказание?
— Дина Рубина, из рассказа «Я и ты под персиковыми облаками» (журнал «Дружба народов», 2001, № 2)
Если бы среди литераторов проводили перепись по принципу «у кого дома собака», Дина Рубина оказалась бы в первых рядах — и не как почётный член, а как ветеран движения. Собаки у неё были всегда, собаки у неё есть и сейчас, собаки населяют её прозу так же густо, как Иерусалим — её эссе. Кошки, правда, тоже встречаются — но кошки у Рубиной отдельная философская категория, а собака — это образ жизни. Точнее даже — приговор. Пожизненный. Мохнатый. С двумя ушами и хвостом, который виляет в самые неподходящие моменты.
В одном из интервью писательница как-то призналась с фирменной самоиронией: «надо встать в четыре-пять утра, погулять с собакой и сесть за компьютер». Вот и весь распорядок жизни лауреата множества премий, члена ПЕН-клуба и автора почти двух десятков романов. Сначала — собака. Потом — литература. В таком порядке. И никак иначе, потому что собака голосует ногами, а литература подождёт.
Тот отрывок, который мы публикуем сегодня, — из рассказа «Я и ты под персиковыми облаками», впервые напечатанного в журнале «Дружба народов» в 2001 году. Главный герой здесь — пёс Кондрат, реальный обитатель рубинского дома в иерусалимских холмах, не раз становившийся персонажем её прозы. И, конечно, главное в этом отрывке — не Кондрат. Главное — то, как точно, с какой смешной и нежной яростью, с каким чисто рубинским сочетанием высокой стилистики и бытовой ругательной ласки описано то, на что обречены все собачники мира.
Все, кого по утрам кто-то лохматый бесцеремонно поднимает мокрым носом. Все, кто в шесть утра в халате и тапочках выходит на улицу под морось и хмарь, потому что «надо». Все, кто шепотом, чтобы соседи не услышали, называет своё ненаглядное существо «холерой лохматой», «собачьей сволочью» и «проходимцем» — и в эти слова вкладывает столько любви, сколько в иные стихи не вложишь.